Хороший день хорошо начался.
Я выпила
литр бананового сока. Вкус бананового сока неизменно возвращает меня в
мое пятилетие, когда дедушка привез ящик каких-то консервных банок с
необычными до дикости наклейками. Банки были, теперь я прикидываю,
литровыми, а тогда казалось: огромными и бездонными. Как если бы банка
от сгущенки выросла в три раза. Это был кубинский банановый сок. Мы его
пили месяц, наверное.
И сегодня я купила бананового сока и выпила
его на работе, по глоточку, по чуть-чуть, и литра нет. Организм
потребовал бананов, видимо. Интересно, вступят ли желудок с мозгом в
преступный сговор, в результате которого я, следуя неосознанному
импульсу, вдруг обнаружу себя на Кубе?
Зная свой мозг, могу заявить: ДА. Они вступят. Я буду на Кубе. Но не сейчас.
И
я отпросилась с работы и пошла получать удовольствие от зимы. Как-то
удалось уговорить себя не валяться в снегу. Но снега уже столько, что
больше ничего не возможно, кроме как заныривать в двухметровые сугробы
с головой, рыть там ходики, лазы и утаптывать пустоши для домиков.
Однажды мы закопали в снег с головой Карандашку, но она тогда была в
два раза меньше в объеме Карандашки сегодняшней. И сугробы тогда были
поменьше; а вот сейчас я бы с удовольствием посидела в сугробе.
И
чуть не проскочила калитку паспортного стола, которая почему-то была
закрыта. И я поняла... с ужжасающим опозданием!... что сегодня не
среда. А четверг. Неприемный день. Каждую неделю я отпрашиваюсь с
работы в паспортный стол. И все время забываю, какой же днь недели,
собственно.
И передо мной встала проблема. На работу я возвращаться
не хотела. Какой нормальный человек захочет возвращаться на работу,
когда уже настроил себя на сидение в сугробе?
Я пошла к Кохановской
в УЖКХ. Я всегда, как прихожу к ней на работу, порчу ей репутацию. Я
тихонько спрашиваю... И все прислушиваются автоматически. А я
тихо-о-онько спрашиваю: ты не пришла, потому что забухала, как всегда?
Кохановская смеется. Я шепчу еще тише: пьянь, эх ты! Даже занавески
пропила! Кохановская давится смехом, затыкает рот ладонью. Я: стыдно,
да? Ладно, я все равно тебя люблю, и в пятницу приду играть в преферанс.
И ухожу от Кохановской.
Но
все равно еще остается два с половиной часа рабочего дня. И я говорю:
эх, ну не в сугроб, так хоть на концерт. И иду на концерт. На первую
часть Марлезонского балета: Центральный отдел образования отмечает
Восьмое марта. В большом зале на Ирининской. Я вхожу в зал, и меня
моментально начинает плющить от восторга. Потому что все выглядит как
жесткий сюр, как будто Феллини сидит на балконе и руководит съемками
продолжения "Города женщин". Ладно, говорю я реальности, я тебя
приемлю, продолжай шутить. Реальность откликается с готовностью, и
свободное место в зале находится для меня: рядом с кумиром моней
молодости учителем физики И.А. Ну, там вообще рядом мои родители
сидели. Ну ладно. Почему-то меня окатывают волны такого восторга, как
будто я действительно только что вылезла из сугроба. Я же чувствую,
случится что-то еще!!!
И оно случается. На сцену выходит Балахонов,
весь шикарный и в смокинге. Он опирается о красный рояль, откидывает
буйную шевелюру со лба и начинает такой жосткий отжыг!!! Он начинает
читать стихи.
Пришла весна, и мы ей рады!
Весна идет, весне дорогу!
И с праздником мы поздравляем
Родных училок, педагогов!
Балахонова
снимают сотни телекамер. На самом деле, там один Мохорев ползал, он и
меня поснимал, потому что я хлопала Балахонову так, как никто ему
никогда не хлопал. В том зале в тот день.
И я начала слать Балахонову эсэмэсины. Я тоже в зале! Сярожа, жжош! Классные стихи! Сам написал?
Я думала, что Сергей сейчас возмет микрофон и скажет со сцены:
– Э-э-э. У гэтай зали знаходзицца чалавек, яки дасылае мне крыудныя эсэмэмки. Югася, устань, и хай табе будзе сорамна.
К
моему восторгу прибавилось еще чуть-чуть восторга, потому что на сцену
вышел мой брат. Он был вообще как молодой бог. Потом наш ансамбль – и
братец мой, эстрадный тенор, не хухры-мухры! – тоже, пели единственную
песню на белорусском языке. Ма-ма-ма, Ма-ма-марыя-маа – перевод с
итальянской на белорусский. ВСе, остальной концерт можно не считать.
После
концерта Балахонов вышел в вестибюль в куртке, шапке, как черепашка
Нинзя, и нимфетки не висли на нем, выпрашивая автографы. И навстречу
ему вышла-таки Югася Каляда, которая давненько его поджидала.
– Балахонов! – воскликнула Югася Каляда. – Почему нам с тобой не
устраивают овации? Почему мы ходим без охраны при таком стечении людей?
Почему, черт возьми, Балахонов, никто даже ничего не знает про нас?
А я подглядывала за ними из-за колонны, и еще и подслушивала.
Наконец мы всей семьей сели в машинку и уехали домой, и во дворе не
разъехались с Фольцем. Впервые увидела, что такое задний привод, и как
бы пригодился передний. Зад у Фольца носило так, как (цитирую Морт)
круцила попай сямигадовая дзяучынка... Или как там кто чем крутил, но
теперь любое кручение задом ассоциируется у меня с Барысевичам. Это
из-за Морт; яркий образ был, черт побери, наглый такой.
Так вот! Фольц нас стукнул задом!!! В левую бочину!!! Но он был виноват, и дал нам на бензин десятку.
Вот так.
Человек дня: Балахонов у красного рояля.
Югася Каляда, пэрсанальны блог, 2 сакавіка 2006 г.
