В 1988 году Гомельскому
университету было присвоено имя белорусского просветителя и
первопечатника Франциска Скорины. С тех пор не без завидной
регулярности слышны язвительные подшучивания записных умников: «На
какой же кафедре вашего университета работал Скорина?» либо «А
Скорина жил в общежитии по Советской или на Кирова?». Меж тем
инициаторы наименования, хоть и не имели достаточной информации,
были не просто близки к правде, а сидели в ней по самую макушку.
Один из эпизодов биографии Франциска Скорины действительно связан
непосредственно с Гомелем.
Начало ХVІ столетия –
время пограничных войн между Великим княжеством Литовским и
Московией. Война 1500–1503 гг. завершилась т.н. "докончаньем"
(договором) Александра Ягеллончика и Ивана ІІІ Васильевича о
перемирии на шесть лет. Вместе с условием "в тые лета межи себе
рати и войны не замысляти" господарь ВКЛ был вынужден согласиться
и с потерей многих своих городов, в т.ч. Гомея с волостью и сёлами
Уваровичи, Телешевичи, Кошелев Лес и др. В Гомее сидел преданный
вассал московского государя Василий Можайский. Надежд на мирное
возвращение древнего радимичского центра в состав ВКЛ не было.
Поэтому в 1507 г. началась очередная война: посольство ВКЛ
поставило перед московитами вопрос о возврате своих территорий, в
особенности Гомея.
Именно при этих обстоятельствах
мы и встречаем Скорину на гомельской земле. В 1506 г. окончилась
последняя отсрочка от военной службы, представленая ему в связи с
учёбой на философском факультете Краковского университета.
«Косить» от армии он не стал и, скорее всего, уже летом того же
года оказался в Менске. Там под командованием опытных инструкторов
из числа караимов (телохранителей великолитовских князей) Франциск
проходил «учебку» на базе спецхоругви имени Меркурия Смоленского.
Чудом уцелевшая рукопись ХV–ХVІ вв. «Дневники караимов» (хранятся
ныне в Буэнос-Айрес) подтверждает это: «Мижи воспитанцев наших ся
выделяеть Франц Скоринин сын з града Полоцка (подле менюшки –
Жорж). Ачколвек [хотя – С.Б.] бывал студиосом, филозофию до головы
бравшим, имаеть теперя прелестные показанники во всих караимовых
подготовах, а звлаще [а наипаче – С.Б.] в побиванию лобом муров
цекгляных [кирпичных – С.Б.]». В начале 1507 г. как один из лучших
Скорина успешно участвовал в соревновании на получение крапового
берета, в котором он запечатлён на знаменитой гравюре в
напечатанной им позже Библии. Если пристально вглядеться в
изображение, на берете можно даже заметить кокарду. Есть все
основания предполагать, что оригинал гравюры был сделан ещё за
долго до начала издательской деятельности Франциска – во время
армейской службы как состовная часть дембельского
альбома.
Весной 1507 г. Франциск Скорина был уже
командиром небольшого подразделения, которому была поручена весьма
важная миссия – попытаться малой кровью освободить Гомейский
замок, нейтрализовав Василия Можайского. Долгое время эта
информация, в принципе находясь на глазах учёных, оставалась для
них незаметной.
Дело в том, что в предисловии "во всю
Бивлию" Скорина точно указал, где нужно искать сообщения о его
службе в армии: «Аще ли же кохание имаши ведати о военных а о
богатырских делех, чти книги Судей». В переводе этой библейской
главы он зашифровал свои воспоминания о гомейской операции. Для
этого он скомбинировал методики «двенадцатикольцевых таблиц»,
«полибианского квадрата» и «лучезарной чаши». Язык дешифрованного
текста разительно отличается от традиционной «скориницы»,
приближаясь более к «актовице» – старобелорусскому языку
актовых материалов того времени. «За росказаньем господоря
великаго князя нашего Жикгимонта а теж гетмана найвызшего
Астрогскаго Костянтина двадцать пятаго дня месяца юня рушили мы
место Гомей здобывати», – начинает своё повествование Франциск
Скорина. «До околиц гомейских» он вместе с группой (увы Франциск
нигде не называет своих подчинённых поимённо) был доставлен «по
воздусе за помоцъю чорнаго батяна [аиста – С.Б.], званаго инколи
[иногда – С.Б.] в панствах чужых фениксом». Группа
десантировалась где-то в районе современного Сельмаша и, немедля,
осуществила марш-бросок «в три версты литовских на полудень,
игде по карти лежати мусело [должно было– С.Б.] болото». Речь
велась о болоте, которое в более поздние времена получило название
Горелое. «З онаго ж початок имаеть ручей, который Гомеюком рекуть
а який до самаго гомейскаго замку доплываеть, у Сожу впадаючи», –
сообщает Скорина. Подготовка в караимовской «учебке» не прошли
зря. Группа погрузилась в воду Гомеюка и особыми заклинаниями
заговорила местных крокодилов, хранивших верность Великому
княжеству Литовскому. При их помощи, «до черевьев учепившися»,
кароимовцы проплыли под водой остальное расстояние до гомейского
замка. «А дыхали мы през соломку маковаю для вельшего эффекту
воздушнаго», – поясняет командир.
Прежде, чем
отправиться под деревянные стены замка, воины «стали на водмели
вкруг, ся тримаючи за руки, абы сотворити поле сильное» для
наведения транса на стражников. Действительно, уже через минуту со
стороны сторожевых башен «донеслося голосное хрыпенье, в спячку
впалых». Можно было врываться вовнутрь. Оказалось, что и за
стенами господствовало настоящее царство сна. Двигаясь к
княжескому двору, один из людей Скорины «на крывым мести ся
спотыкнул» и «крыкнул звонко, поминаючи роспустных жанок», чем во
мгновенье ока нейтрализовал, наведённый на московитов транс.
Завязалась кровавая битва. Своей нахрапистостью враги не
позволили ни Скорине, ни его компаньонам воспользоваться
чем-нибудь из их спецснаряжения: «дудку-самагудку посекли, а з
чоботов-борздобегов подметки позрывали». Вся надежда оставалась на
эксклюзивные серебряные сабли с ртутным наполнителем. Группа
решила, хотя бы ценою собственных жизней, выбросить из Гомея
Василия Можайского. «Але Василька в хоромине не было, только
рукописанье на дверех дубовых светчило: "Пошел в баню в
Уваровичи"» – с отчаянием отметил Скорина. Враги свирепствовали,
прорывавясь в «хоромину». Белым русинам показалось, что
«деяние наше провалено ест», что из сложившегося положения
«жаднаго [никакого – С.Б.] выхода нетути». Они уже начали
молиться, когда их комондир вспомнил о дрессированой мухе цеце,
которую ещё в студенческие годы приобрёл на краковском рынке.
Разбудив, он выпустил её из специальной коробочки, которая вместе
с нательным крестиком и армейской биркой висела на шее, и дал
прямой приказ: «Куси москвича!». Для московитов это было
«несподеванки полные портки» и они «горло драти зачали, от мухи
моей ратунку благаючи». Воспользовавшись суетой, группа Скорины
была вынуждена бежать. А дабы не уходить совсем с пустыми руками,
они прихватили с собой хоругвь Можайского. Пока неприятель «лaхи
пад пахи» от мухи бегал, беларусины «спокойныя, яко слоны, але
смутныя, яко зозули, до ворот пошибовали». Все они нырнули в
сожские волны и поплыли на противоположный берег. Московиты же
начали «з пищалей пукати, абы ся отомстить за тую свою ганбу [за
позор – С.Б.]». С большим трудом, но «за подякаю фортуны» наши
вышли живыми из воды. Радости было мало – операция провалена, сами
в тылу врага, никакой помощи ни от кого ждать не
выпадало.удивляло, однако, и то, что никто «не стал преследы
чынити». С этим удивлением они забрели в какое-то поселение, где
«жоны одны одинокия мешкали». Там солдатики и заночевали «добрым а
ласкавым обычаем». Простые белорусские бабы-ёги, которые «тылко до
чужимцев в страхотие оберталися», на самом деле «пиенкностию
[привлекательностью – С.Б.] и кунегою [нежностью – С.Б.]
красовали». Они же пожертвовали для воинов его великокняжеской
милости несколько летающих средств (известно каких!), на которых
те «до Менску полетели рыхло». Высшее командование было
недовольно, кое-кто даже хотел отдать Скорину под трибунал, но
предоставленый трофей всё же уладил дело: враг в действительности
был опозорен, хоть и остался «вымытым» сидеть в Гомее. Московский
князь Василий ІІІ, только частично узнав о дерзкой акции
белорусинов на Гомейщине, безотлагательно приказал усилить натиск
на северо-восточные границы ВКЛ и напасть на Полоцк и Смоленск.
Ситуация в стране ещё более усложнилась по причине мятежа,
поднятого чернокнижником Михалом Глинским (в народе –
Глинский-Попелинский). В этой суете, на этом кровавом балу следы
Скорины временно теряются…
Память о том, что Франциск
Скорина был по Гомеем, сохранялась вплоть до начала ХІХ в. Из уст
в губы передавалась легенда о таинственных солдатах, которые
«ночку-начавалі з бабамі нашымі», и от того «мы ўсе пайшлі». То
поселенье сейчас входит в городскую черту. Там и расположена улица
имени Скорины, а так же улица Бабушкина. названная так, как
понимаете, вовсе не в честь российского революционера. Гомель не
забывает своих героев.
Гомель, 2003 г.
Вернуться к беларусскому оригиналу
Много полезных ссылок
